Дневник

[Мирослав]

8 октября 2009
Вот, человек, ты ищешь сострадания, ты ищешь понимания, а понимаешь ли себя сам? Преподобный Сергий просился у родителей своих в лес, и вот, они оставили его при себе, потому что Отец наш - Бог, един для всех, мы все братья, даже родители и дети. Но родители поддержали детскую немощь Сергия, значит, он должен был поддержать их немощь старческую. Что же искал он в лесу? Сокровищ? Да и более, чем сокровищ. Он начал свою молитву среди стройных сосен, а вокруг него вырос лес учеников, монашество, пустившее корни по всему миру. Он, малограмотный парень, ушел в лес, чтобы основать там главную Духовную академию вселенной. Ты, человек, ищешь сострадания себе и желаешь сострадать другим, а знаешь ли ты, что такое сострадание? Это не значит входить в богооставленность другого и пребывать там, нет. Это не погружение в горькие глубины несчастья, добровольное разделение с горюющим беды.
Сострадание - это как раз счастье ЧЕРЕЗ КРАЙ, когда с другим можешь поделиться своим миром, любовью, радостью.
Что искал Сергий в лесу? Он искал этого счастья через край. Уста глаголют от полноты, но только тогда эта полнота может быть ликующей, когда в сердце ваше погружается уголь Тела Христова, и от радостного кипения, вы можете выплеснуть любовь, где это нужно. Вот Сергий ищет нищету и плачет о себе, чтобы найти веселие. Он ищет кротости, чтобы смеяться над дьявольскими условностями мира. Он алчет правды, чтобы найти источник жизни, вкусив который не захочешь пить вовек. Он милостиво копает огород крестьянину и рубит дрова для пропитания братии, чтобы Христос возделывал для него Русский Виноградник. Страданиями и болезнями Сергий очищает свое сердце, чтобы огонь Бога, нисходящий туда, не нашел бы того, что подлежит сожжению. Любовью и благодарением он ищет мира в сердце, чтобы благословить других на войну. Он - оскорбление этому миру, мир гонит и ненавидит таких как он, потому что мир стоит на подобных, они - камни из Небесного Виноградника.
Блажен, кого гонят и неправедно злословят за имя Божье, сто раз блажен тот, к кому и после смерти приходят больные, бесноватые, приносят свои болячки и гной душевный, чтобы исцелиться и получить утешение, сострадание. Таков Сергий, смирение сделало его прозрачным, что где ищу его я, там вижу Христа. Нищета умалила его так, что рядом с ним только богатство Божье. Он не подаст тебе ни хлеб, ни камень, но ты уносишь от него полный живот мира. Не поднимая глаз от лопаты, тихим голосом он призывает тебя на войну с грехом, который корнями вен оплел твою душу. Он утешает тебя тем, чего у него много - Богом.
Смотри, человек, на преподобного Сергия и учись состраданию. Людям не нужны твои рубаха или кусок хлеба, им жизненно необходимо, чтобы ты благодарно наслаждался жизнью, чтобы лицо твое было исполнено ликующей радости от созерцания мира Божия. Ищи мира для сердца твоего и счастья для души своей, одаривай людей блаженной и благодарной улыбкой. В этой радости - стабильность других людей, их мир и радость. Самокопание и подозрение себя в теплохладности и неискренности ввергают окружающих в страх и неуютность. А когда им так становится страшно и неуютно, им становится зябко и хочется чего-нибудь съесть. И тут-то они понимают, что ты как раз о том и думаешь, что сам делиться одеждой и хлебом не сможешь. Они неправильно понимают твое неправильное напряжение и самокопание.
Что искал преподобный Сергий в лесу? Богатства? Да, и более чем богатства. Делиться можно миром, который уже есть, любить, и значит - отдавать, при этом улыбаясь, улыбаясь. Тогда они радостно глядят на тебя, освящающего все своей небесной улыбкой, и радуются:
"- Вот молодец, кажется, у него не плохо это получается, у него это отлично получается".
Получается жить.

[Мирослав]

27 октября 2009
В африканских пустынях живут демоны. Вот для чего святые уходили поститься в пустыню, демоны учат молитве. Солнце в местных краях бесчеловечное, нет в нем измерения человека. Ни разу не видел голубого неба. Утром оно уже наблюдает за тобой из белого марева, а вечером скатывается в жужжащий рой черного марева. «Заккара» - ругательство, звучащее как щелчок хлыста. За пустыней – океан, в котором все устроено так же как в пустыне. Безжизненный песок на дне и небольшие оазисы коралловых рифов, вокруг которых живут цветные рыбки под судейством студнеобразной мурены. Постиранные детством в синьке черные нубийцы скалят свои редкие зубы и ножи, они считают бедуинов близнецами наших чукч. Арабы с шестого века систематически уничтожают все визуальное. Пустыня им в помощь. Считается подвигом отбить кусок лица у скульптуры, которой, кажется, четыре тысячи лет. Все, что не уничтожит ислам, погребет пустыня. Здесь нет правил дорожного движения, езжай куда угодно (или по-московски «ехай!») потому что ехать некуда, кругом один сплошной нихиль пустыни. И в этой пустоте христиане, боясь носить крест, выкалывают его на правой руке между большим и указательным пальцами. Французы и немцы несут в своих рюкзаках слежавшуюся европейскую культуру, в которой нет места исповедничеству. Москва после этого воспринимается как самое прекрасное место на земле, все здесь осмысленно, все прекрасно. Теперь-то я всем существом знаю, верю, нет страны прекраснее России, нет людей, лучше ее людей.

[Мирослав]

14 ноября 2009
Духовник-архимандрит вздыхает: "Это все из-за вашего эксцентричного поведения".

[Мирослав]

20 ноября 2009
Упокой милосердный Боже, мученика Твоего священника Даниила и даруй ему оставление грехов и сотвори вечную память!
Укрепи, Господи, вдову Юлию и троих дочерей - отроковиц Иустину, Дорофею и младенеца Ангелину. Аминь.
Татарами будет прирастать и славиться Российское Православие.

Жалость ко всем
их убийца не жалел нашего священника
ему не жалко родителей, вдовы, трех дочерей
их правая вера держит нас за изменников
и желает прочим ахль-аль-китаб исчезнуть скорей

"если Иисус - Бог, то сотрясутся от лжи горы"
их книга, которая так без обиняков и говорит
а наше Писание вещает, глаголет и вторит
что Бог ВСЕМ одинаковым солнцем Христа горит

Иисус как и всех любит убийцу стрелявшего
от рождения и до суда в конце веков
и принял теперь отца Даниила, упавшего
в объятья Михаила Архангела и собора его

мы поздравляем мученика отца Даниила
с тем, что он стоит с Архангелами у Креста
и наградою вечною нам его жизни недлинная,
что сияет в руках у Бога истинна и проста

[Мирослав]

24 ноября 2009
Некто из братии решили подвизаться оригинальным способом: решили сделать у себя в конторе храм, домовой храм. Нарисовали иконостас, небольшой с одними дьяконскими вратами, какие на Афоне бывают. И начали потихоньку своими грешными руками солею возводить.
Пришел их духовник-архимандрит, все по его телу вымеряли, чтобы вот здесь можно было земной поклончик положить, а вот здесь, чтобы он с Потиром не оступился, все по локтям с прикидкою до сантиметра мерили. Одна сплошная эргономика. Потом пришел батюшка-протоиерей покрупнее, стал их эргономику корить, что очень она тесная для крупных попов будет. Расширили. Престол делали у знакомых столяров. Привезли его, так батюшка-протоирей лег на него и давай раскачиваться, заскрипел престол, зашатался, хоть батюшка совсем не аналойный еще был, вполне себе постник. Раскритиковал батюшка престол, говорит:
- Усиливайте все несущие конструкции раза в два, а то вот упадет, к примеру, поп в обморок и прямо на престол, а он у вас - хрупкий. Нет, втрое усиливайте.
Усилили, почти из цельного ствола вытесали, бомбой не проймешь. Тут и иконостас подоспел, ругались, они ругались с резчиками беспалыми, но свое получили. Вроде как неплохо получилось. Надо-ть иконы вставлять. Подобрали в альбомах самые красивые, живые, которые на них глядели. Посканировали и распечатали у знакомого полиграфыча, посадили на термоклей и сверху садолином матовым прошлись, для прочности, чтоб не выгорали. Короче получился иконостас не иконостас, а чистый мед, красиво и просто по-евангельски. Да вот оробела братия, все они своими грешными руками делали, иконы утюгом через детские пеленки на термоклей приглаживали, лаком красили, морилку терли. Будет ли это все божественным? Одолели братию сомнения. И к этому как раз времени приехал батюшка-протоиерей с инспекционным молебном, подготовиться к архиерееву освящению. Стали они молиться. Братия молится, да вздыхает: примет ли Бог их иконостас? Уж больно все на свой сердечный вкус сделано. А с протоиереем его маститая матушка приехала, да еще и хор с собой привезла, чтобы хорору навести и шик молебну придать. Стали петь да читать, все чин по чину, поминают "устроителей, и жертвователей храма сего", а устроители ни живы ни мертвы, глядят, а в алтаре - Ангел Господень стоит, яркий как июльское облако. Матушка к ним лицом стоит, к иконостасу тылом, и просит их в богослужении участвовать, хотя бы читать пятидесятый псалом, один было начал, семь слов сказал и замолчал.
- Ты чего, псалма наизусть не знаешь? - шипит попадья, а тот бледнехонек стоит, Ангела трепещет.
Просят другого, а тот вообще от страха мокрым потом покрылся. Попадья мужу шипит:
- Что это за ребята, что молиться не умеют? Псалма не знают. Зачем им храм нужен, непонятно.
Попели, помолились. Хор с попадьей уехал. Братия стоит в нерешительности, друг на друга смотрит, взирает. С каким благоговением они потом к каждой иконочке прикладывались, от страха не смели к иконостасу приблизиться. Очень трепетно относились в этой теперь святыне. Теперь вся эта красота была уже не их рук дело, потому как принял Бог их домовой храмик.

[Мирослав]

1 декабря 2009
Лучше человеку войти в жизнь вечную увечному, нежели целому быть ввержену в огонь вечный. В раю нераспятых нет, одни увечные. Эзоп ходит и сияет новыми глазами, а от Борхеса в раю только одни глаза, его атеистическое тело горит на костре, сделанном из его бесконечных книг, первая страница в них склеена с последней клеем Мебиуса. Пушкин ходит в раю лысый и грустный, гаврилиада, балда и скабрезные стишки летают вокруг него бритвочками, срезают волосы, что все сочтены на голове у человека. Он завидует мученикам, которых подвешивали на пытках за волосы. От Маяковского и Ницше в раю только их пламенные глотки и слезы, а Сократ радуется, что здесь не нужно есть и пить, потому что он вошел сюда без пищевода. Максим Исповедник радуется новому языку и новым ногам, а Шопенгауэр ходит на культяпках по колено. У мученика Адриана новые красивые кисти рук, а целые толпы врачей ходят безрукие. Профессор Павлов ходит с фистулой, святитель Лука обещался убрать ее еще до Страшного Суда. Вообще Суда здесь ждут, не то чтобы радуются секуляризму на земле, но чем меньше будет веры, тем быстрее обретут они свои долгожданные органы.

[Мирослав]

4 декабря 2009
Земля приносит в дар рождающемуся Христу ясли, небо - звезду, волхвы приносят дары как царю и священнику. А что приносит человечество в дар Богу? Оно приносит в дар Богородицу - лучшее, что оно могло дать. Сегодня праздник прощания маленькой Марии со своими родителями, Иоакима и Анны, которые так долго ждали ее рождения. Она трехлетним младенцем взбегает по ступеням древнего храма и входит в Святая Святых живым Ковчегом Завета вместо ковчега, давно утерянного. Живой храм наполняет собой храм рукотворенный. И радостно бегает среди старцев, на которых опиралось небо все эти века. Столь разных людей Ты призвал к себе, Господи, вера и благодать подняли их над законом и народами, от семени их Ты взрастил Ту, что без семени родила Тебя. Она просияет солнцем, из нее пройдет Цветок Креста, воссиявший во тьме мира. Она станет той печью, в которую, подобно трем отрокам, войдет Троица, и печь эта оросится росою любви, опалит нас дыханием Бога под сенью костей и плоти. Вот, старцы и девочка, бегающая по храму. И вот песнь их: "В росу детем огнь прелагашеся, плачь в радость женам пременяшеся. Ангел бо в обоих служаше чудесех: оным убо во упокоение претворивый пещь, сим же воскресение возвестивый тридневное; начальниче жизни нашея, Господи, слава Тебе!" (ипакои недели св. праотец) Как понять песнь их? Как вместить смыслы сии? Божия Матерь горит, вмещая огонь Троицы, но как плачь Рахили может преложиться в радость, если она и утешиться не хочет? Как смотрят матери Вифлеема на единственного оставшегося в живых Ребенка? Вот вчера вся семья Давида собралась в его родном городе и праздновала, а сегодня не заходи туда, там хоронят будущее Давида, детей его. Чем утешить мать, которую не утешить? Тем, что вот, остался жив еще Младенец? И что Он обязательно умрет, причем умрет смертью такой, что останется позавидовать тем, кто отошел в младенчестве. Тем, что смертью Своей разрушит врата адовы и воскресением Своим проложит младенцам и старцам дорогу в небо. Смерть детей может утешить только смерть Бога, который пока Младенец. Как царевич взрастает, готовясь царствовать, так Христос взрастает, готовясь ко Кресту. Так веселись же, Дщерь сионова, гляди на эту Девочку, что бегает по тихому храму, стуча своими сандалиями. Она отстукивает ритм тайны спасительной, входящую в нашу размеренную жизнь вечного ожидания. Дождались! Дар Богу готов, мы идем к Его дню рожденья уготованными, в одеждах смыслов, в сандалиях веры, держась за посох Церкви, мы приступаем к кутье праздничной, радуясь святой беготне в храме.

[Мирослав]

9 декабря 2009
Исполняя команду начальства, причастились всей командой, всей бандой. Одна чуть не проспала, над другим измывается отец-игумен, к которому он залетел мотыльком на огонек, и вот уже без причастия целый год. И даже спустя год отец-исповедник желает рулить молодой душой, не допускает, измывается. На литургии Читали Послание к Тимофею: «Впредь пей не одну воду, но употребляй немного вина, ради желудка твоего и частых твоих недугов». Наш Тимофей очень доволен, я купил 5 литров спирту, чтобы он мог за 10 минут до обеда прижигать его больной желудок 25 граммами чистого без запивки.
Батюшка читал проповедь про сегодняшнее Евангелие, что не следует препятствовать приходить детям ко Господу. Проповедь была обращена к приходским бабушкам, которые постоянно стремают мальцов и лезут к ним своими кривыми ведьмискими пальцами, призывая их к порядку. У самого батюшки семеро детей, так что проповедь была живой и выстраданной. В качестве примера было рассказано, что христиан африканцев и арабов очень сложно терпеть во время схождения Благодатного огня в храме Гроба Господня, потому что они как дети радуются и танцуют в храме. Их как-то один год из строгости вывели, и огонь отказывался сходить, до тех пор, пока радующихся снова не пустили в храм. Короче, долой взрослый мир с его серьезной ложью и тупыми необходимостями, надо быть как дети, в простоте и радости проводить дни свои. А вот у нас один батюшка не пускает нашу Воскресную школу в духовный центр с храмом, потому что они там, говорит, будут очень шуметь и все поломают. Нельзя значит, ладно. Жалко только детей, они потом скажут, нас в детстве не научили, боялись, что мы сломаем все и шуметь будем. На том свете сильно не пошумишь, да и на этом тоже. Господь взял меня за руку и вывел меня из сени грехов моих и показал мне залитую солнцем лазурную долину. Что есть человек, Господи, что Ты посещаешь его? Как будто сегодня именины, Рождество и Пасха вместе взятые. А я усмотрел на этой долине деревце засушенное и насторожился. И был прав. Пришли менты. На нас их натравил один самобытный режиссер из Тобольска, который уверял их что мы нарушили его права, обидели. Этот режиссер съездил за нас счет на кинофестиваль и даже скандальничал там, и за то, что мы не дали ему приза за его фильм, надулся и решил мстить. Обычно решалось за 5 минут и всегда извинениями к нам (мы чтим закон и весьма законопослушны), но тут попался мент очень занудный, я сразу понял, что будет мутить взятку. И вот он пришел спустя полгода с закрытым делом, с отказом возбуждать даже и административное правонарушение, и долго мялся и рассказывал. Потом вымутил-таки из меня небольшую взятку за «труды свои тяжкие» и довольный ушел. Что это было, был ли то бес в погонах или я опять пал, не успевши взяться как следует за руку Господню? Было у меня одно очень страшное видение на эту тему в Троице-Сергиевой лавре. В тот раз литургия служилась в Трапезном храме, народу была тьма (ах да, это был осенний Святительский!). Сами помните тамошнюю архитектуру, алтаря почти не видно и почти не слышно, храм длиннющий. И вот во время пения Символа веры я вижу странную сцену: идут меж молящихся два высоких чернявых юноши в черных подрясниках и собирают деньги на подносы. Люди пытаются петь, волна голосов их катится от алтаря до западных врат, а посредине этого волна прерывается и превращается в звон монет, люди перестают петь, шарят по карманам, сыплют со звоном деньги на поднос, все это выглядит кощунственно и дико, и юноши эти как-то ужасно гадко хихикают. Мне стало невыносимо, я на мгновение зажмурил глаза, когда они со своим звоном проходили мимо меня. А через мгновенье я обернулся и остолбенел, они пропали, их не было, этих лыбящихся кривляк в подрясниках. Я стоял метрах в пятнадцати от выхода, и они не могли исчезнуть, не могли проскочить это расстояние за секунду, а их не было, словно бы они растворились в воздухе. Мне стало страшно, потому что, кажется, я видел бесов. Каждый раз, когда менты тянут из меня деньги, они хихикают, это хихиканье мне знакомо. Я знаю, что мытари и блудницы вперед меня идут в Царство Божие, поэтому со смирением даю, чего они просят, не отвращаюсь. Но я каюсь, что отвращаюсь этого на самом дне моей души, откуда исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, любодеяния, кражи, лжесвидетельства, хуления и это оскверняет меня. И я тягощусь этим.

[Мирослав]

12 декабря 2009
Очень люблю бесноватых, они всегда выставляют чертей в дураках и нас заставляют молиться. Если вот инвалиды – это как костерок любви, к которым все идут погреться, отдать немного сердца, то бесноватые неутомимые будители самой искренней и живой молитвы. Они - источники колебания поверхности душевной воды, когда волна идет далеко на дно. Лето, Троицкая Лавра. Длиннющая очередь стоит приложиться к мощам Преподобного, все разомлели, смотрят в акафисты, но мало кто молится, стоять долго и душно. Помахивают молитвословами как опахалами. Через два человека от меня стоит бесноватая, вращает дико глазами, потакает нескольким своим нервным тикам, она все время в движении, как робот-брейкдэнсер. Женщина позади нее, давно пожалела о своем месте в очереди, старается уткнуться в молитвослов, как в подушку, чтобы не участвовать в конвульсиях подвижного состава бесноватой тетки. Наконец, не выдержав, что-то шепчет и рисует большой крест во всю спину впередистоящей. Та резко поворачивается и, глядя в упор, низким зычным мужским басом говорит ей громко: «А вот молиться-то за меня не надо!» вся очередь вздрагивает и к небесам трепетно поднимается дружный хор шепотом: «Господи, помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!»
То же место, примерно то же время только другого года. Внутри храма очередь мерно подходит к раке, монах монотонно читает акафист, из темноты доносится нестройное, но душевное пение самочинного хора паломниц. Вдруг в храм заводят делегацию немцев. Гид в нелепо сидящей косыночке и строгих штанах чеканит немецкое о Преподобном, пожилые добродушные туристы в шортах с рыжими махеровыми кривоватыми ногами рассматривают почему-то потолок храма, не боясь, что с них спадут головные уборы, которых нет. Только что царившее молитвенное спокойствие нарушено. Отрывистые фразы гида и махеровые ноги из шортов туристов резко контрастируют с молитвенной драпированностью наших прихожан. Вдруг маленькая девочка лет одиннадцати, стоящая у самой раки Преподобного, вытягивает мордочку в потолок и начинает громко по-волчьи выть: «У-у-у-у-и-и-у-у!» А потом потихоньку лает. Весь храм вздрагивает, махер на ногах у немцев встает дыбом, они вращают свои непонимающие зенки по сторонам и нелепо вразнобой крестятся. Как порвавшиеся бусы об пол сыплются в разные стороны судорожные шепотки: «Господи, помилуй, Господи помилуй, Господи помилуй!» Читающий акафист монах улыбается, молитвенный порядок восстановлен.

[Мирослав]

14 декабря 2009
В вас стреляли из пистолета? Вот и чудесно, в меня тоже не попали. Вспоминаешь детскую игру в прятки и становишься плоским, как юмор, вжимаешься в щель, которых оказывается так много на лице бытия. Когда в вас стреляют из автомата - совсем другое дело, здесь не вжимаешься, а бежишь, быстро бежишь, очертя голову, движешься с радостным комом в горле, хочется хохотать, как когда за вами гоняются в догонялки. Вдруг понимаешь, что пули, они маленькие, и летят по прямой, а живое, оно движется по изгибам, и если только там наверху согласятся все-таки пересечь кривую и прямую, тогда что-то произойдет. Но тогда и не обидно вовсе, потому, что если наверху что-то решат, то это наверняка случится, там работают серьезные и настойчивые ребята. Пистолет и автомат, это все, конечно, хорошо, а вот молнией в вас швыряли? Хотя бы, к примеру, шаровой? Святого мальчика Артемия Верколького убило молнией в поле, мужа соседки бабы Маши тоже молнией насмерть убило в поле среди ясного неба. Когда я был маленьким, во время дождя рядом ударила молния в асфальт в четырех метрах отменя. До сих пор помню этот толстый в обхват ствол энергии переливающийся сотнями разных цветов, и как вскипела вода на асфальте, и как запахло озоном. И как я стоял, оглохший, и смотрел, как дождь прибивает к асфальту белый пар от удара молнии. Я не испугался, мне было красиво. Это было первое предупреждение. Второе случилось, когда я редактировал епархиальную газету. Делал я ее тогда в одиночку, закупал бумагу, искал деньги, писал, фотографировал, верстал, сдавал в печать, забирал тираж и распространял по нашей епархии, которая тянется от Казахстана до Северного ледовитого океана. А тут к нам в гости приехали ректоры Духовных училищ и семинарий на большую конференцию. С одной стороны стояли умнейшие Архиепископ Евгений Верейский и протоиерей Владимир Воробьев, которые называли семинаристов "квартирантами" и "иждивенцами" и предлагали реформу Духовных школ, с другой стороны стояли многопудовые аналойные протоиереи, которые ничего менять не хотели и бурчали, что "все равно отстоят святое православие". Тайно я был на стороне владыки Евгения и даже распространял среди наших семинаристов брошюру иеромонаха Иллариона (Алфеева) о необходимости реформирования семинарий. Я был пойман, объявлен подрывателем устоев и нежестоко наказан. Между заседаниями гости гуляли по нашему Свято-Троицкому монастырю, зашли и ко мне в редакцию. Владыка Евгений в присутствии нашего архиерея поблагодарил меня за газету (мы регулярно отправляли экземпляры в патриархию и семинарии) и попросил познакомить с редакцией. Я ему говорю:
- А вон они, владыка, все за шкафом.
Надо сказать, что за шкафом стол диван, на котором спал я и мои "политические беженцы" - попы, когда они скрывались от владыки, от мирян и от своих родных. Спать там так и назвалось "просить у Мирослава политического убежища". На этот раз там никого не спало. Владыка Евгений заглянул туда и сказал:
- Но простите, там же никого нет! Должны же быть у вас фотографы, журналисты. Как же вы все это делаете?
- У меня есть один помощник! - и я указал на икону Христа.
Рядом раздалось ворчание, я посмотрел на нашего архиерея, это он был недоволен.
Свое недовольство он выразил чуть позже наедине:
- Вот мы завтра поедем в Тобольск, ты все выступления запишешь и ночью выпустишь газету, чтобы она была в Тобольске к утру.
- Владыка, помилуйте. Выступления надо расшифровать, отредактировать, доехать до Тюмени, сверстать газету (8 полос А2 формата), отвезти в типографию, смонтировать полосы на пленке, отпечатать тираж и утром отвезти обратно в Тобольск, до которого 240 километров. Это же невозможно одному человеку.
- А я тебе ноутбук дам и машину.
Владыке, видимо, казалось, что все на свете можно решить гаджетами.
- Владыка, это невозможно, понимаете, невозможно!
- А я благословляю!
Он сделал жесткое лицо, и со злобой стукнул посохом об пол. И вот тут в эту секунду все и произошло. Раздался страшный удар, здание сотряслось, свет померк, оба мои монитора от компьютеров покрылись сиреневым ровным цветом. Вдоль стены от иконы Спасителя летел небольшой светоносный шарик, медленно вылетел в окно. Как женские голоса в храме одолевают мужские во время пения Символа веры, так меня стала одолевать мысль, что на этот раз молния попала в меня. Меня убило? Сверху не могли промахнуться дважды. Как во сне, я посмотрел на свои руки и метнулся к компам, по дороге у меня слетел ботинок, я не замечал этого, как не замечал и владыку, мне было страшно жаль всей информации, которая, гадина виртуальная, наверняка стерлась, и теперь ее не восстановить. Я нажимал на кнопки, и когда пошел рыться в электрощитке, открыл дверь и увидел владыку, который, по-видимому, был напуган не меньше меня. Он стоял, прислонившись к стене у самой двери моего кабинета, и шепотом спросил:
- Ну, как там?
- Не знаю, кажется, все погрело. Молнией должно быть садануло.
Я вышел во двор, наш сантехник стоял и качал головой:
- Нет, Мирослав, ты видал, как молнией долбануло? Ни одного облака на небе, а долбануло - будьте нате. Я стою, двор подметаю, вдруг - как бомба разорвалась. Молния белая, как солнце, прямо в крест над зданием ударила.
- Это в меня.
- Как в тебя?
- Я с владыкой спорил. Вот и…
Из здания вышли двое бледных семинаристов:
- Мы картошку чистили, а тут из окна - шаровая молния, как маленькое солнце. Мы испугались, сидим с ножами, думаем, что сейчас она как к ножу прицепится - и хана нам. Она полетала, полетала и в электророзетку ушла с треском, там весь угол обгорел.
Я пошел смотреть, розетка и вправду сгорела дотла, я подрезал провода и пошел налаживать электроснабжение. Проводку починили, да и компьютеры тоже. Газету эту я выпустил, как и благословлял владыка. Гости еще говорили:
- Удивительная у вас газета, в ней не только то, что было написано, но и то, что будет.
Это я по усталости, думая, что все-таки не успею, расписание мероприятий на завтра поставил в прошедшем времени, и добавил несколько фотографий мест, куда должны были поехать гости.
Выпустил газету и оказался в больнице с сильнейшим нервным истощением. С владыками я с тех пор не спорю, помню, что Христос сказал своим апостолам: "Не вы Меня избрали, а Я вас избрал и поставил вас" (Ин 15, 16) то есть если наверху избрали, они знают зачем.
И в следующий раз они не промахнутся, уж будьте уверены.

[Мирослав]

20 декабря 2009
Это - Простая Любовь
Когда эта страсть проста,
ее движения также нежны и просты,
ибо лоб гладкий,
брови слегка приподняты с той стороны,
где находится зрачок,
голова наклонена в сторону предмета,
вызывающего любовь.
Черты лица наполнены "духами",
которые их оживляют и согревают,
и делают румяными губы.
рот должен быть приоткрыт и влажен, от паров,
что поднимаются от сердца.

Это Отчаяние
Человек скрежещет зубами, на губах пена. Зубы кусают губы.
лоб покрылся морщинами, которые только и снуют сверху вниз.
брови сжались на переносице. Глаза налились кровью,
блуждающий зрачок, спрятался за бровью и сверкает.
ноздри раздулись и приподнялись так,
что кончик носа свисает удавлеником.
вены вскипели на лбу и на висках.
щеки около челюсти четко обозначили свою беременность.
рот растянулся в углах и сжался над нижней губой,
посиневшей, как и все лицо,
а волосы гордо распрямились
и встали дыбом.

Это Надежда
Эта страсть держит все части тела
в колебании между опасением и уверенностью.
Так одна половина лица выражает страх,
другая выражает увереность.
при чувстве надежды фигура немного склонена,
плечи слегка приподняты,
ладони рук открыты и сближаются,
колени сгибаются.
надежда показывает только половину человека.

Это Восхищение
Голова склоняется на сторону сердца
брови и зрачок тянутся к небесам.
так преклоняется душа перед высшим себя.
глаза и брови пытаются открыть то,
что не способна понять душа.
рот приоткрыл свои углы,
чтобы свидетельствовать о своем восторге.

Это Страх
У пораженного страхом
брови приподняты в середине.
Глаза, ноздри, рот и прочие отверстия
изображают букву "О" с восклицательным знаком
часть бровей, которая опущена и кажется взбухшей,
свидетельствует о том,
что мозг направляет сюда множество маленьких духов
для того, чтобы оградить душу от грозящего ей зла.

Это Глупость.
Она настолько недоверчива,
что не нуждается ни только в свидетельствах глаз,
ноздрей или языка, но и самого ума.
она бережет свои мышцы
для ровного горения в преисподней.
глупостью там растапливают огонь,
она как береста у березы,
легка, и из нее много чего можно сделать,
например, науку или религию.

[Мирослав]

21 декабря 2009
Одна коза залезла на сарай, чтобы оскорбить волка, который иногда по ночам пытался ее съесть. Слушая ее, волк покачал головой и сказал:
- Ты не меня оскорбляешь, ты оскорбляешь место, на котором стоишь.
Для чего обзывалась коза и о чем говорит волк? О чем там, во тьме веков, дышал этой историей полубезумный Григорий Юханан Бар-Эбрай своим ночным слушателям с глазами, похожими на весь их таинственный Восток. Хорошо, возможно волк - это образ смерти, но зачем тогда вкладывать в ее уста какое-то сомнительное воздыхание? В мире относительностей единственное, что я могу сказать наверняка, это - "я умру". Зачем еще выть на луну, свет которой лишь отражение? Ну, ладно, пусть недовольно шепчет смерть. Тогда коза Григория - это наша ответная улыбка всегда улыбающейся нам смерти. Или нелепые пританцовывания при уверенности, что жизнь - это лишь колыхание струй и теплый выдох на морозе.
Вот Иоанн Златоуст, тот мог, стоя перед мысленным Крестом дерзко вопрошать: "Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа?" И может быть, он не увидел победы ада, но жало смерти коснулось его. Но он хотя бы спрашивает. Мы ничего не можем вопрошать. Мы можем только благодарно хворать. Все наши недоумения и вопрошания ограничены сегодняшним днем. Смертный подобен алкоголику, который знает, что не пить он сможет только сегодня. Наших сил хватает только на дневное время бодрствования.
Все мои друзья в голос уверяют, что мне пора начинать основательно болеть. И болеть нужно, пока тебе 42 или 43 года, потому что потом болеть будет бесповоротно поздно. То есть болезнь эта - непременная. Надо переболеть этой жизнью. Сократ и кодекс Бусидо рекомендуют после сорока заботиться о своем здоровье.
Вот невеста уже не дочь своего отца, но еще и не жена своего мужа, она буквально - "не-весть-кто", то есть "никто". Вот и мы, венчающиеся с половиной земного пути, тоже никто, потому что молодость позади, зрелости еще нет и в помине. Кругом стоит стон, стресс косит наши ряды. Все борются с ним, кто как может. Некоторых провидение прячет от стресса в тюрьму, некоторых - в дурдом, некоторые пытаются обследоваться. От тюрьмы зарекаться может только конченный подлец и преступник, приличный человек всегда имеет ее как возможную перспективу вместе с сумою. Обычно, небесная канцелярия упаковывает к папе на хату тех, кто в мирской жизни вообще не нужен. Тех, кто не выучил маминых уроков, что перед едой моют руки и что "не укради и не убий". Какой разговор? Мы согласны, в тюрьме - хорошо! Все по распорядку, лапша вовремя, вот тебе - устоявшийся коллектив, вот тебе и порядки. Поэтому мужички, которые давно бы лежали в земле сырой, редко помирают на зоне от инфарктов, да и со стрессами не балуют. Тюрьма - отсрочка детского перевоспитания, от боевой обстановки действительности. Как и монастырь, суть которого - быть оранжереей для нежных цветов монашества. Малые дети знают, что в монастыре спасаться легче. Что такое обет послушания не знает никто, а вот что монахам легче спасаться - знают все.
А в миру, ребята, - семья, работа, проблемы и непрерывный стресс, который, как известно, алкоголем не лечится. И вот средняя продолжительность жизни русского мужика по сведениям Госкомстата - 56 лет. Это при лучших раскладах, когда вечер пятницы проводится у себя на кухне, а не в холодном гараже при томном колыхании пластмассовых стаканчиков. Высоцкий определил меру жизни приличному человеку в 38 лет, Достоевский - в 40, Госкомстат поставил точку для всех остальных на 56. То есть - кто не спрятался, мы не виноваты. Семидесятилетний мужчина в России почти неприличен. До таких лет доживают только те, кто получал в юности - войну, отсидку или хотя бы дурдом. Доживают те, кого небеса сохраняли от чего-то более серьезного, чем война, отсидка или дурдом.
С дурдомами тоже все не просто. Диссиденты, уходивши в галоперидольные вневременные миры, кроме знакомства с темными и светлыми существами из других миров созерцали еще и огонь Вечной погибели. Так, что на выходе их ждала ограниченно возможная церковная жизнь. Вот потом, когда у младшего поколения монстры полезли из радиоприемников, телевизоров и компьютеров, галоперидол сменили новые препараты, дающие уже десятилетия защиты от пришельцев, вплоть до перехода в вечность. Это сегодня вышедший в стрессовую русскую среду из дурдома почти принудительно защищается отчиткой, виттовой пляской у святынь в паломничествах или хотя бы иконкой в шапке, "чтоб со спутника не сбили". Что остается нам, не упакованным в дурдома и тюрьмы? Нам остается хлебосольно встречать болезни и благодарно экономить остаток дней для хорошего. Надо завязывать с жизненными планами более чем на сегодняшний день, забыть думать о себе возвышенно, что мы в чем-то можем оказаться правы. Наши страдания шепчут, что мы живем против самих себя. А жизнь, своей правильностью, оставляет нам возможность расти в том, что мы любим. У нас, слава Богу, есть Церковь и Она не убежище от стресса и жизни. Мы не избежим ничего, ни стрессов, ни конфликтов, ни смерти, но вот приобретем ли мы вечность? Невозможно приготовиться к тюрьме или дурдому, но там можно жить. Проще приготовиться к вечности, потому что мы призваны к ней свободно, без конвоя и галоперидола.
Церковь - это уже там, куда идут все. Это там, которое уже здесь. Надо привыкать к тому, что будет навсегда.

[Мирослав]

22 декабря 2009
- А можно я хотя бы буду ненавидеть своего бывшего мужа, за то, что он не платит мне алименты?
- Да не надо вам его ненавидеть, все-таки у вас была любовь, Господь вам дал любимого ребенка. Сколько-то лет вы были вместе и, наверное, было много хорошего, много было светлых мгновений. Ну не платит, это на его совести, сволочь, конечно. Но надо уметь отпустить от себя человека, совсем отпустить. Потому что ненависть к бывшему супругу показывает вас в самом глупом свете: зачем же вы тогда выходили за такого подлеца? Глупая была? Тогда этот ответ заранее прощает все будущие глупости вашего чада. Вот пришла ко мне одна безутешная вдова, никак не может успокоиться от похорон. Очень, говорит, тоскую по мужу. Я ее спросил: «Вы сколько были вместе?» Она говорит: «Восемнадцать лет». – «Ну, так вы помните эти годы, вам удалось прожить так долго, многие и столько не живут. У вас это было и никто от вас эти годы, эту целую жизнь уже никто не отнимет, она всегда будет с вами. Ваш муж НАВСЕГДА уже часть вас».
- Теперь мне кажется, мы совершенно друг друга не понимали.
- Развод похож на Вавилонское столпотворение, люди искали счастья и богатства, но с дерзновением пред Богом, не нуждаясь в Боге. И вот они потеряли то, что их объединяло – язык, они перестали понимать друг друга. Какая бездна лежит между признаниями в любви где-то в подъезде и шепотом вечером в постели через несколько лет о неправильном воспитании ребенка. Развод – это мучительное состояние безлюбовности, когда нет того, что объединяет людей – общего. Они становятся друг другу как инопланетяне. Говорят слова на одном языке, и не понимают друг друга. Тем более, что обида заслоняет весь горизонт, обидчик заслоняет весь свет. Нужно бы отойти в сторону и посмотреть на ситуацию со стороны и понять, что жалость – лучшее лекарство, ирония, смех – лучшее снадобье от конфликтов.
- И как же мне относиться к бывшему супругу?
- С любовью и пониманием, что, возможно, этот краткий брак, был единственным в вашей жизни. Что так Господь согревает людей, которые, если бы не этот брак, ни на какой другой бы уже не пошли. Так много женщин и мужчин, которые вообще не годятся для брака и семьи. Им бы принять монашество, но они и христианства-то принять не могут. Я знаю много людей, которые просят помолиться, чтобы небеса даровали им супруга, но когда начинаешь молиться о таком, начинаешь молитвенно его созерцать, понимаешь, насколько тяжело и страшно будет тому человеку, который получит его в супруги. Я знал одну юную девушку, предел мечтаний которой было стать трудовиком в строительной компании. И видно было, что все в ней готово встретить старой девой в экономическом отделе среди отчетов и формуляров. Знавал и юношей, совершенно оторванных даже от ничтожного чувства ответственности.
- Больше всего от разводов страдают дети.
- Это так. Но если бы не этот краткий брак с мучительным окончанием, то их, возможно, и не было бы вовсе. Сама разводная ситуация дает им небольшую прививку от разводов: «Я таким дураком, как родители никогда не буду, я буду беречь свою семью». Хотя прививается вирус саморазрушения. Нужно, чтобы развод как можно меньше по времени коснулся ребенка. Дети, выросшие, например, без отца, не знавшие его как «воскресного папу», во всяком случае относятся к «неизвестному папе» без ненависти. А вот ребенок, раздираемый долгое время на маму и папу, развращается, понимая, что неприязнью родителей можно манипулировать без конца. Поэтому, если родители разводятся, а ребенок еще мал, то лучше вообще перестать общаться, чем ломать ему душу.
- Но ведь рана остается на всю жизнь.
- Но и счастье остается на всю жизнь. Все прошлое остается с нами навсегда. Мужчины и женщины, конечно, неравны перед разводами, что называется «старых мужчин не бывает». Но оставленная женщина должна понимать, что былой брак, возможно для нее единственный. Виноват всегда мужчина. Поэтому Христос и говорил: «Кто разводится с женою своею, кроме вины прелюбодеяния, тот подает ей повод прелюбодействовать; и кто женится на разведенной, тот прелюбодействует» (Мф. 5, 32). Господь говорит о мужчине и его вине перед браком. Поэтому именно над мужчиной на повторном венчании читается молитва о грехе второбрачия. В древней Церкви разведенный мужчина не мог жениться до семи лет, потому как слыл среди христиан «неспособным к браку».
Разводов меньше не станет, потому что причина разводов в непонимании смысла брака, семьи, а в основании смысла семьи лежит спасение души влюбленных людей. Людей не могут объединить тела, деньги, еда, общие интересы, их может объединить любовь, источник которой – Бог.

[Мирослав]

23 декабря 2009
- И что?
- И вот заходит монтер рекламы и начинает свою речь с начальственного слова"Так!", словно бы хозяин обозревает свою вотчину.
- А ты?
- А что я? Я ему сказал: "Мой папа учил, что человека начинающего речь со слова "Так", сначала нужно бить в морду, а уж потом спрашивать, что он имел ввиду".
- Ну, почему, почему тебя все касается, зачем ты все замечаешь? Разве нельзя пропускать это мимо?
- Тебе хорошо, ты как ловелас, для которого обручальное кольцо делает женщин невидимыми, он их перестает замечать. А я почти все замечаю, мне приходится… Вот ты, мой друг, поутру идешь к алколарьку, а кругом - никого. Пустой, холодный и мрачный мир. Нет, на самом деле есть, конечно, люди. Они ходят по делам и даже некоторые продажные морды - на работу. Но ты можешь их не видеть, потому что они не входят в твою картину мира.
И вот ты подходишь к ларьку, у него стоит очередь из сорока мужиков. Конец этой очереди тонет в предутренней мгле, и в этой мгле теряюсь и я - сорок первым в этой очереди. А ты оглядываешься по сторонам, и в упор не видишь этих мужиков, их искрящиеся на морозе тулупы, их сизый пар изо рта. С природной скромностью, оглядывая пустое пространство перед собою, ищешь, кому бы уступить место, ты природно добр и желаешь уступать кому-нибудь место. Но никого нет. И ты под недовольное ворчание этой очереди протягиваешь деньги продавщице и просишь бутылку вина. Собственно и ее, продавщицу, ты не видишь, иначе бы ты отвлекся от тяжелых мыслей о жизни и ее бестолковости. Бутылка сама течет к тебе в руки с полки, ты берешь ее, изысканно поблагодарив невидимую "хозяюшку" на трех мертвых языках, идешь, улыбаешься и шепчешь еще несколько шагов: "Да, да, вы так прекрасно выглядите!" Мужики ворчат, кидают тебе плохие словами в спину, но ты не слышишь. Ты, улыбаясь, проходишь сквозь молодую мамашу с ребеночком в коляске. А я всех вижу ,я стою сорок первым, и весь сизый выхлоп из ртов сорока - мне в рожу. Все во мне напряжено, каждая мысль и тень ее, все трепещет, как перед неверным светом факелов. Я прозреваю в этих сорока глубины, пусть пустяшные, но глубины. И я уважаю эти неглубокие бездны, я ничтожен перед их величием, как уродец карлик-дядька Черномор перед богатырями морскими. Мне бы в себя придти. Мне бы справится с приступами стихов Роберта Фроста, который совершенно неуместно подступил к моему горлу, как тошнота, но не тошнота. Снег бьет мне в глаза всеми своими снежинками, каждое слово стотысячным эхом отдает в моих ушах, я бесконечно похмелен бытием, и нет того, чем бы я мог опьянеть от него. Моя панцирная шкура содрана, содраны и ризы кожаные, я обнажен как палец с содранным ногтем, я разверст как рана. И мир сыплет в меня свои реагенты, чтобы я не укрылся белым саваном снега.
…И если ты настолько заблудился,
Чтобы найти себя, то за собою,
Как лестницу, дорогу подыми
И прикрепи табличку хода нет
Для всех, за исключением меня.
Будь здесь как дома. Все твое пространство,
От сорняков свободное, похоже
На ссадину от сбруи. Но зато здесь
Твой детский невзаправдашний домишко.
Вот черепки под елкою лежат,
Игрушки для игрушечного дома.
Оплачь же эти бедные осколки,
Так радовавшие детей, оплачь
Тот дом, который более не дом,
А лаз в подполье, что в густой сирени
Скрывается, как вмятина на тесте.
Тут был когда-то настоящий дом.
Твоя судьба и цель твоих скитаний -
Ручей, который был водопроводом,
Студеный, как родник, и столь высокий,
Что он всегда невозмутимо чист.
(Известно, разбуди ручей в долине,
И он лохмотья по кустам развесит.)
Я спрятал под стопою кедра чашку -
Пусть, как святой Грааль, она таится
От глаз непосвященных и случайных,
Апостол Марк сказал бы: обреченных.
(Я утащил из детства эту чашку.)
Остановись. Вот твой источник. Пей
И обретай утраченную цельность.
(Из "Указания" перевод А. Сергеева)

[Мирослав]

23 декабря 2009
В аду мы не сможем смотреть зрачками, мы станем видеть мешками под глазами. В пост эти мешки, наполненные скорбью и голосом вина, начинают зарастать, белеть, как белеет от сильного мороза лед. Глаза выныривают из этих мешков украденным солнцем из болота. Сегодня я с утра стоял у гроба девяностопятилетнего старика и вспоминал одного разбойника. Он убил Бога десять раз. Десять раз Бог приходил к нему в виде пастуха, священника, молодой красавицы, ветхого старца, торговца, блудницы из пригорода, прокаженного, чародея, воина и ребенка. И всякий раз разбойник, возгревая в себе гневом мужество, позволял под сердцем выделяться яду отчаяния и убивал. Он убил их всех. Когда я встретил его, то спросил:
- Что сделал с тобой Бог?
- Я просил Его о пощаде, и Он десять раз посылал меня из ада на землю. Я снова дышал этим прекрасным воздухом, снова слышал пение птиц, я тосковал, что лишил себя этих звуков и запахов, этого чудесного вкуса хлеба и молока. Я наслаждался, как преступник перед казнью, и казнь не наступала, но я чувствовал ее дыхание в затылок и плакал: "Господи, горе мне, что я пребываю здесь, живу у жилищ человеческих. Долго жила душа моя с разбойниками, ненавидящими мир. Я мирен: но только заговорю, они - к войне".
И вправду Он посылал мне жестокого зверя в обличье человеческом. Я молил зверя, я взывал к нему, но он обступил меня своею злобою, окружил меня, как рой пчел, и я угасал от страха, как огонь в кустах. Он был похож на меня как две капли воды, и я взывал к нему: "Брат!" Но в ответ лишь слышал, как хрустят жилы мои под ножом его, хлюпал в горле кровью, и держал в руках кишки свои. Я видел его взбухшие от ярости вены на шее. Его пот со лба капал мне в рот, слюна его текла на мою девичью грудь, и он насиловал меня в ярости. Я видел также Ангела небесного, который сидел неподалеку и плакал, твердил как безумный: "Господь - сила моя и песнь, Он сделался моим спасением". Раз за разом я умирал в руках этого человека, и Господь снова и снова опускал меня на землю благоуханную, чтобы я мог умереть. Так что скоро благоухание жасмина и пение птиц преисполнились для меня тоски. Я видел, как эта тоска пульсирует в стволе стройного кедра, как она вплетена в струи чистого родника, понял, о чем тоскует малая птица, невидимая в кустах. Я был юношей и старцем, блудницей и священником, я делался безумен от красоты земной, преходящей как песок меж пальцами, я пускал слюну в бороду и плакал во исступлении: "Всякий человек - ложь, но не устрашусь, что сделает мне человек?" И человек, во облике моем, приходил и погружал меня в бездны ужаса и безнадеги. Он рвал кожу мою, как свиток бумажный, он ломал кости мои как подарочную упаковку, он опускал руки свои во чрево мое и держал в руках мое еще бьющееся сердце, чтоб вырвать его. Душа моя была кровавым пузырем и пеною, она возносилась, чтобы вновь быть убитой. Десять раз Бог убил меня, и я возжаждал суда Его:
- Для чего Ты возжег во мне ярость, отчего не обрушил на нее поток слез? Прошли бы над душой воды бурные, и взошла душа плодом стократным. Для чего, Господи, Ты положил Себя добычей в зубы мои? Отчего птицей запутался Ты в сетях моих, и некому было сеть порвать, чтобы Тебе быть избавленным? Вот я стал землей, смерть одолела меня, и на хребте моем пашут крестьяне и проводят длинную борозду свою. Волосы мои стали травой на кровлях, которая прежде, нежели будет исторгнута, засыхает. Я сделался самой заброшенностью, в мертвых домах витает дух мой.
Я плакал:
- Прикоснись ко мне Господи десницей Твоею, и я зазвучу струной песни, воспевающей имя Твое.
Но сказано было мне:
- Ты не был струной, но лишь краем ногтя на персте Моем, и струны, которых касался ты, рвались и лопались. Теперь ты будешь исторгнут.
Разбойник молчал, я снова спросил его:
- Так что же с тобой сделал Бог?
- Я же сказал тебе, отрыжка в желудке навозного червя, что я мертв и жду лишь стражи утра.
Я глядел на мешки под глазами его, они были как два мешка золота, вышитые голубым и алым бисером, но вместо золота и серебра, он носил в них гной и мерзость грехов своих. Я всмотрелся в него, он был похож на меня как две капли воды, и в руке его был нож.

[Мирослав]

26 декабря 2009
Завел я себе кота красивого, серого с еле заметными пятнышками по бокам. Кот быстро вырос на детской каше, которую он доедал за моими девочками. Научился ходить в положенное место и, выходя на улицу, так распушал хвост, что скорее был похож на бешеную белку. Недавно сбила его машина, и он валяется на кухне с переломом кости таза, ползает на передних, волочит задние за собой. Внук мой, Георгий, трех лет от роду, занедуговал аппендицитом, сделали ему эндоскопическую операцию, в одну дырочку в животе ввели камеру, в другую – инструмент и удалили гнойный отросток. Выздоравливает.
Убогость нашего города посетил великий Мирослав Маратович Немиров. Выступали в университете, читали стихов, пели музыку, с весьма большим успехом. Я особенно наблюдал за своими коллегами, молодой шпаной, которая только слышала о М.М.Н., в живую не прикасалась. Были потрясены эндорфинной энергией, льющейся из немолодого человека через край. Два дня пребывали в эйфории от его книжки стихов, комментарии даже больше понравились. Остальная молодежь находится в растерянном недоумении: откуда в старичках столько прыти? И главное: для чего? Известно для чего: для красоты, которой так мало в этом мире. На следующий день Мирослав Маратыч зажигал в клубе «Капкан» с Игорем Плотниковым, Сергеем Сабуровым, Аркадием Кузнецовым, Джеком Кузнецовым и другими хорошими людьми. Было очень весело и по-драйвовому угарно. Особенно, когда Славка выл, а Игорь пустился подыгрывать минусовке на барабанах, было ощущение, что включили машину времени и мы перенеслись год в 1988. Я по-стариковски снимал все это, поругивался молодыми панками, толкающими штатив, обещал им выбить передние зубы, они глядели на мою опасную из партизанских лесов бороду, тихо поругивались в перчатки с отрезанными пальцами. Смонтируем, будет фильм.
Девочки мои выучили «Маленькой елочке холодно зимой», поют хором, Лиза солирует – орет, зажмурив глаза, в руках – маленькая пластмассовая гитара. Я, слава Богу, причастился Христовых Тайн, правда, на исповеди батюшка – мой старый товарищ – высмеял меня за мою греховную жизнь, высмеял жестко, ну да это замечательно. Это, пожалуй, самый тяжелый Рождественский пост в моей жизни, мир переходит через порог в новое свое состояние, всех с собой не берут, старички кряхтят, да лезут. Каким ты будешь новый прекрасный мир? Обидчивость, отупение и усталость захлестнули постящихся, из телевизора лезет черт новогоднего беснования. Все шепчут рефреном главную сатанинскую антимолитву: «Я устал, я устал!», а это главный показатель обезбоженности бессильного от грязи мира. Мир во зле лежит, но мир не есть зло. Как жемчужина в навозе не перестает быть жемчугом. Но сквозь эти самые длинные ночи в году начинает светить свет Рождестве Христова, и свет этот уже не погасить ничем. Бог рождается в нас младенцем, беспомощным младенцем, таким опасным для этого мира, что все зло ополчилось на Него. Но в Его беспомощности видится правда, потому что мы все родом из детства, туда и отыдем. Слава немощи Твоей, Господи, в ней же вся сила совершается!

[Мирослав]

29 декабря 2009

Лицо поймали кружева
И королева чуть жива
Ее прекрасный сладкий рот
Отдельно от лица живет
То слово горькое жует
То в поцелуй с собой впадет
То в поцелуй наоборот
Запомним этот вечер так
На сцене замолкал спектакль
А в темном зале мужики
посасывали языки
безвкусные между зубов
и тыквы медные голов
из королевы мелюзгою
словечки сыплются лузгою
а мужики дымят в спектакле
и борода у них из пакли

слепит Веласкеса рука
что целый день угрохав
воюет с дочкой бедняка
ошибками и пробами
и под прикушенной губой
она живет слезою
и крылья глаз сморгнут порой
блестящей стрекозою
над нею тьма, под ней - овраг
увидеть бы сослепу
что подкопал коварный враг,
то высветит комета

непоздней осенью, порой заледенелой
я долго пялился на небо полынью
а в мостовой еще движение звенело
и сотрясало родину мою
я видел хоровод немеркнущих созвездий
пунктирных монстров, ярких птиц и рыб
и смыслы вечные, как бабьи вопли, пелись
и центр вселенной был как смерть открыт

проходит лето, высохли цветы
и жизнь лежит после покоса лугом
один или с самим собой, себе хорошим другом
я выхожу, не зная суеты
за нами яркие и пестрые хвосты
комет и звезд все озаряют ясно
что мир, устроенный разумно и прекрасно
лежит яйцом из-под наседки-пустоты
остановившись в медленном пути
смотрю, как будущее цветом расцветает
но тут петух меня в свой клюв хватает
я гибну червяком, мне не найти цветы

[Мирослав]

31 декабря 2009
Сегодня - мученицы Зои и святого праведного Симеона Верхотурского.
Завтра Илия Муромский и св. Вонифатий. Любимейшие святые.
Сегодня причастились всей компанией Святых Тайн.
Странны всхлипы про новогоднее счастье, когда до Рождества еще неделя.
Чего празднуют, чего желают?
Огромные ворота, в которые сыпется народ, как в бездну.
И монстры в телевизоре уже сорок лет одни и те же.
Хочется тихого и безмолвного,
в относительном благочестии и чистоте.
Или хотя бы смерти всех монстров из телевизора.
Всей душой воротит от этого беснования,
которое только подчеркивает одиночество, старость, болезни,
ждущие в широких воротах к бездне.
И тоскливую однообразную жизнь на выходе из всероссийского запоя.
Ничего против запоя как такового не имею,
я против его безысходности.
Жри ананасы, шампанское пей,
нумерологию празднуй, плебей.

Но праздник зреет изнутри, непобедимым светом:
"Христос рождается, славите!"

[Мирослав]

1 января 2010
Новый год – праздник одиночества. Люди судорожно ищут тепла и ощущения детства и молятся: «Кайф, приди, приди, приди!» А он не приходит. Вот говорят: я пытался уклониться, но в этом году не удалось. Вот говорят: я пошла готовить салатики. Мы собрались в этом году только семьей. Дети получили подарки, легли спать, мы посидели до двенадцати. А почему вас смущают наши радости? Мы были счастливы, разве это противно христианству? Да вы, батенька, человеконенавистник.
А я спрашиваю: а есть ли место Христу в нашей жизни? Сколько мгновений посвящено Ему в нашей жизни? Вот Его приход ознаменовал Новую Эру человечества. Что Вы отмечаете за неделю до Его рождества? Год тигра? Так он начинается в феврале. Общечеловеческий календарь? Такого нет, а если бы и был, он нас волновал не более, чем приливы на Берегу слоновой кости.
При этом я идиот, но я не дебил, я знаю про Адвент, я знаю про миссионерский запал празднования христианами Рождества Христова в древности, знаю о проблемах точных календарных дат и все же.
Как это ни странно, этот «теплый семейный праздник» более всего натружено пытаются отмечать те, у кого ни семьи, ни детей. У кого, вместо ребенка – котенок или щененок.
У нас в Тюмени с особым трепетом отмечают новый год дамы в форме одиноких – норковая шуба с капюшоном и черные вельветовые сапоги.
Дети радостны и без нового года, им бы объяснить, что новый год празднуется от дня Рождения Бога, и что дед Мороз, он же Санта Клаус – это суть святитель Николай Угодник. Глядишь, они в кои-то веки и за нас помолятся.
Новый год – узел лицемерия и ханжества, самый дрянной день в году, если не считать неделю от Вознесения до Пятидесятницы. Говорят, что он самый человечный. Да, и более того, он по уже давно ту сторону человеческого. Человек поклоняется себе, служит себе, чтобы отдохнуть от однообразных будней, больше есть, пить, спать, но вся эта затянувшаяся борьба с онтологическим одиночеством только подчеркивает ужас дней отрезвления, когда снова придется погружаться в безрадостные будни, в которых нет места Христу, в которых все слишком заняты человеческой суетой. Спросите о нас завтра, вам скажут, что мы отбегались. В этой суете, в этом наркоманском желании создать матрицу радости: оливье, мандарина, елка, с легким паром, ожившие мертвецы на экране, раковая опухоль задорнова и пугачевой, - желание повторить то, что повторяться не должно. Это наркоманская доза зла мира сего.
Весь этот новый год похож на чудо хождения Христа по водам. Петр пошел к нему навстречу и пока смотрел НА ХРИСТА, шел по воде, а как только отвратил от Него глаза, устрашился и стал тонуть. Современное празднование нового года - это отвращение глаз от Бога к земному, к самому что ни на есть в человеке животному, к тому, младенческому, вегетативному с чего мы начинали свой путь. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое. Наше детство во Христе не позади, а впереди, и оборачивающийся от бороны не достоин. Люди одиноки и, кажется, не виноваты в этом. Люди глупы и ограничены и тоже в этом не виноваты. Они идут путем погибели, что ж с этим сделать? Пытаться быть им друзьями, а это значит другими. «Друг» от слова «другой».
Как-то я хотел пояснить своим студентам смысл современного празднования нового года и предложил им отличную затею: отпраздновать его в приемнике городской клинической больницы. Пятерым эта идея понравилась. В полночь еще было относительно тихо, студенты даже выпили шампанского, и через полчаса хотели было заскучать, но тут все началось. В больницу со всех сторон стали подъезжать скорые, на которые везли обмороженных, выпавших из окна, обожженных петардами людей, с пищевыми и алкогольными отравлениями. Привозили людей с выбитыми глазами, сломанными ребрами, изнасилованных девушек. Приемник наполнился алкогольными миазмами, криками и руганью. Одна из моих студенток, не выдержав всех этих криков и крови, убежала домой. Оставшиеся четверо сидели как обмороженные. Они чувствовали себя на войне, где подвозят бойцов с поля боя. Апофеозом стал молодой человек с несколькими ножевыми ранениями в живот и грудь. Молодой доктор суетился и попросил одного из моих студентов подержать салфетку на груди, потому что из раны тоненьким фонтанчиком била кровь, видимо повредили какую-то артерию. Студент встал, подошел, и прижал ладонью тряпку, из которой сочилась кровь. Доктор поправил его руку на салфетке в нужном месте, а сам побежал за реаниматологами. Студент смотрел как между пальцами у него сочится теплая, живая еще кровь. Раненый вдруг пришел в себя, посмотрел на бледного студента и пьяно улыбнулся ему с благодарностью: «С новым годом, братан!»

[Мирослав]

2 января 2010
И вот еще образ семейного праздника «новый год». Перепись Августа тоже собрала семью Давидову в Вифлееме, и все радовались и праздновали. Так праздновали, что не нашлось место Иосифу и Деве Марии, не заметили в радости этой Рождества. И радость эта обратилась именно из-за Христа горем: вот убиты все младенцы до двух лет и плачет Рахиль и не хочет утешиться. Радующийся дом Давидов теряет всех своих детей, саму суть семьи. Радость семейная станоится трагедлией семейной, потому что выросшие в двойных стандартах дети, как и мы, воспитанные в вялом атеизме, останутся перед выбором. И вряд ли выберут Христа, потому что это требует жертвы крестной.
Все так и должно быть: перед Рождеством должен быть такой «семейный» праздник ради детей («ради детей», кстати, совершаются самые гнусные преступления). Бог, Он ведь тоже должен сорадоваться нашим радостям, и все хорошие люди тоже должны сорадоваться, на то они и хорошие. А плохие не сорадуются, на то они и плохие. И вряд ли радующиеся в новый год пустят к себе за стол чужих - постучавшихся в дверь гастарбайтеров – старика с беременной девушкой. Он должен быть, этот праздник, такой же нумерологический, как перепись Августа, с более чем человеческими СЕМЕЙНЫМИ ограничительными смыслами: вот это наши, а вот это не наши. Как-то глубоко это осозналось мной вчера и отныне для меня новый год - это Вифлеемский праздник семьи Давидовой. Они радуются, а к ним уже идет войско из Иерусалима.


P.S.И весьма поддерживаю мысль Геннадия Крамора, что протрезвев, сограждане наши имеют возможность приобщиться к тихой радости Рождества, а потом и снять похмелье в морозной купели Крещения.

[Мирослав]

3 января 2010
Все дети по определению неблагодарны. Они и должны быть неблагодарны, потому что уже согрели родителей святой возней своего детства. Их взрослая жизнь - только во вразумление родителей. Яблонька понимает, что яблочко укатилось недалече. Родитель понимает, что так и не сумел прямыми сделать окольные пути своих предков. Во всякой надежде есть доля отчаяния, иначе бы она не была надеждой. Надежда умирает последней, когда отчаяние не имеет пищи, и переходит в ликующую радость.

[Мирослав]

4 января 2010
Всегда душа моя трепетала за Леонида Гайдая. Не было ни одной его солнечной картины, где бы он не пнул христианство. То "паки, паки, иже херувимы", то шутка с крестом животворящим, то мальчик с нимбом, то еще что. И все это в радостной, сияющей среде его фильмов, наполненных любовью к жизни. Очень я за него переживал и молился. А вчера Господь меня утешил. Показывали по тиви программу, где жена Гайдая Нина Гребешкова рассказывала о жизни прошлой. И в конце фильма она сказала:
- Мне Леня никогда не снится. Никогда. А вот дочка рассказала, что он ей недавно приснился, очень радостный, довольный. Он ей сказал: "У меня все хорошо, я с Богом дружу".

[Мирослав]

4 января 2010
Просмотр "Бесславных ублюдков" Тарантино порадовал меня размышлениями о европейском кино. Трэшевый фильм доводит до абсурда и этим разрешает проблему современного кинематографа. В одном эпизоде еврейский киномагнат возмущается, что Геббельс желает покончить с засильем Голливуда. Он говорит что-то типа: "Но позвольте, кино - это же наше!" Вспомнилась беседа с покойным директором телеканала "Спас" Александром Батановым. Он со смехом рассказывал о беседе с евреями-банкирами, которые запросто обратились к русским бизнесменам:
- Зачем вам деньги? Отдайте их нам, деньги - это наше!
То есть не просто так, а онтологически деньги - это еврейское.
Никто, кроме Тарантино, в сегодняшнем кинематографе не может говорить о тотальном противостоянии европейского интеллектуального и голливудского развлекательного кино. Европейское кино, проиграет и исчезнет. Кто сегодня знает великих немцев тридцатых - Ланга, Мурнау, Пабста, Рифеншталь? Тарантино знает и любит. Его еврейские ублюдки - метафора засилья Голливуда.
Но вот о чем я задумался. Еврейское сознание всегда ищет не просто врага, а ЗЛОДЕЯ. Того, кого нужно уничтожать как воплощение мирового зла. В 20 веке таковыми стали Гитлер, Сталин, аятолла Хомейни, Садам Хусейн, Осама Бен Ладен. Еврейский народ нуждается в олицетворении Гонителя, Злодея, Врага. И весь кинематограф пронизан борьбой с этим олицетворенным злом: герои со сверхспособностями борются со сверхзлодеем. А вот мои два любимейших фильма - это "Медведь" Исидора Анненского и "Черная кошка, белый кот" Эмира Кустурицы. И нравятся они мне именно за то, что там нет ни одного негативного персонажа. То есть все, конечно, преступники и злодеи, но очень уж милые, с любовью снятые. И это свойство именно христианского сознания - пока люди живы, у всех есть шанс на спасение, все люди хорошие. Вот и нужно снимать кино именно про мир, где все персонажи имеют "презумпцию на спасение", про милых шалопаев. Грешный мир, увиденный глазами любящего Бога - это главная альтернатива еврейскому Голливуду.

[Мирослав]

5 января 2010
С конца ноября начинается болезненное предощущение нового года. Развешивают гирлянды, реклама кричит о распродажах и становится так грустно от этой всемерной подготовки к празднику, которая только подчеркивает рутину будней. Ожидание праздника свидетельствует, что в нашей жизни что-то неблагополучно, потеряна ежедневная радость, которую мы знали в детстве. Нас обступают короткие дни и длинные ночи, зима, холод, нас обступает повседневность будней, в которой так трудно растворить свою жизнь. Поутру будильник становится символом постылой и неинтересной работы. Будни ничего не обещают, они ищут животного отдыха, когда хочется больше есть, пить и долго спать, но тем ужаснее возвращение к будням. И вот кричат отовсюду о приближающемся праздновании нового 2010 года. Что нам в этой дате? Ну, прошел еще один год нашей жизни, мы еще немного приблизились к старости. Но внутри этой даты, как внутри зимней ночи начинает сиять звезда Рождества, словно бы кто-то зажег свечу.
2010 лет назад в маленьком городке Вифлееме маленьким, беспомощным младенцем родился сам Бог. Так вот оно что! Мы празднуем день рождения Бога! Внутри будней может гореть сердце праздником, его ожиданием, и тьма будней не может объять свет праздника. Человек всегда живет с опущенной головой и смотрит под ноги, чтобы не споткнуться, и вдруг поднимает голову и видит звезду Рождества и чувствует, что на небесах свершается праздник, в который, как кажется, нам некогда вступить, некогда поучаствовать. Но нет, Церковь говорит нам: "Господь идет, радуйтесь!"
Мы вглядываемся в эту простую историю, когда в далеком Вифлееме рождается младенец Христос в яслях, и мир приносит ему дары: земля - вертеп, небо - звезду, волхвы - дары, а человечество приносит Богу его Мать - пречистую Деву, которая слагает в сердце все эти события. Бог приходит беззащитным ребенком. Он восстанавливает целостность, чистоту, радость, свойственные детству. Бог рождается в нас ребенком, никогда не исчезающим и никогда не умирающим ребенком, вечно юным, любопытным, радостным, простым в своем искании. Помните, как радостны были праздники в детстве? А теперь вокруг нас взрослый мир, где каждый несет "свою" правду, где столько лжи и насилия. И Рождество вновь зовет нас к детской радости, преодолевает расстояние, отделяющее нас от настоящей жизни. Вот, эта кожа, плоть и кости всегда отделяли нас от Бога, скрывали от нас пеленой славу его. А теперь Он сам входит в кости и плоть, чтобы мы могли встать лицом к лицу.
Все религии говорят: занимайся своей душой, своим самосовершенствованием, живи небом, какое тебе дело до человеческих проблем? Сущность же Рождества - небо приблизилось земле, чтобы освятить земное Христом - солнцем правды, словом истины. Нас зовут подняться - вот смысл Рождества. Мир отражает в себе Бога. Небо приникло к земле, земля внимает небу. Небо нисходит, земля принимает, возносится, возвещает нам радость великую. А без Рождества земля пуста и темна.
Вот человек поставит елку, поставит на стол шампанское, сделает салат и купит мандаринов. И станет тоскливо от ожидания, потому что это детское, ликующее ощущение праздника так и не приходит. Потому, что праздник идет в душу иным путем. Вот небо и земля приносят дары ко дню рождения Бога, а что мы можем принести Ему? Подводя итоги года, мы можем примириться с Богом, открыть Ему свое сердце, раскаиваясь во всем том добром, что нам не удалось совершить, что мы сделали дурного. Церковь для встречающих Рождеству предлагает Филиппов пост, легкий и тихий дар, чтобы облегчить свое тело и очистить душу. Этим мы можем подняться к радости, приготовиться к Встрече. А встреча - это всегда открытость, готовность встретить новое. Тогда приближающийся праздник станет для нас прорывом в иное, свет рождественской звезды станет разгораться в нашей душе, тоскливые будни вдруг засияют изнутри глубиной. Мы сможем вдруг почувствовать, что этот праздник идет к нам извне, с небес, что наше внимательное любование склонившимися к нам небесами, наша открытость наполняется извне жертвенной любовью Бога.
И этот приближающийся свет Рождества, уже никогда не оставит нас. Этот образ бесконечной любви - Богоматерь с Младенцем на руках вдруг поставит нас перед человеческим ликом Бога, исполненного к нам неизменной любви и сострадания. Тогда отступит от нас уныние и печаль наша обратится в радость, радость, которую от нас уже не отнять.

[Мирослав]

11 января 2009
Вышел я восьмого числа, во дворе пошорохаться, Хожу в валенках, новую фуфайку морозу показываю. Снежок огребаю. Вдруг за забором как грянет мужской хор. Я остолбенел, тропарь рождественский поют. Открываю ворота, а там семинаристы стоят, розовые на двадцатипятиградусном морозе. Пуговицы и глаза блестят на солнце. Пропели, я им в ножки поклонился, оробел:
- Заходите, говорю в дом, чем Бог послал.
Они проходят в сени. Тут я вспоминаю, что жена как раз в это время моих деток убаюкивает днем спать. Дальше, думаю, не поведу.
- А что братцы, налить вам по рюмочке?
Они заулыбались, им, видимо еще никто из хозяев не предлагал.
- Отчего же, - говорят, не выпить, наливайте, а то такой мороз.
А водки много с вечера осталось, пей не хочу. Говорят еще робко:
- Только вы нам закусить принесите, а то нам еще вечером петь придется.
Ладно. Принес им рюмочки, необъятное блюдо с рыбой под шубой. Выпили за Рождество, закусили. Молчат, греются.
- Еще по одной?
Давайте, только нам еще вечером петь.
Выпили по второй. Закусили. И стали они мне колядки петь. Красиво очень, еще друг друга подначивали, что регент высоко берет. Попели, раскланялись.
- Благодарю, - говорю,- что посетили наше убогое жилище.
- Ну да, убогое, - моргнул один на полуметровые в диаметре остатки рыбы под шубой и водочку и заулыбался хорошо так, будущий батя. Все путем!
И, покрякивая, пошли они в морозный день колядовать дальше. Словно Христос посетил нежданно.

[Мирослав]

12 января 2009
Любовь матери - начало любви к себе,
любовь к себе - начало любви к ближнему,
любовь к ближнему - начало любви к Богу,
любовь к Богу - начало Царства Небесного.

[Мирослав]

20 января 2010

Отправили Христодула на ярмарку в Екатеринбург. Все попы на ярмарке показались ему ряжеными. Самый пышный оказался режиссером-двоеженцем, привезшим на ярмарку "копию" чудотворной иконы. Это было так неприлично, что настоящий батюшка в соседнем лотке снял с себя рясу и подрясник и рассматривал свой большой живот в полосатой рубашке. А потом батюшка перестал расстраиваться и пошел мирянином благословляться у попов. Очень его это радовало.

Подошел к Христодулу благочинный выставки, отец Николай.
- Контрафактные диски есть?
- Контрафактные зубы и совесть имеются, а дисков нет!
- Не греши, говорю, не греши!

Подошел к Христодулу поэт.
- Почитаю стихи?
- Почитай.
Почитал.
- Печататься не пробовали?
- Нет.
- Тогда сожгите все.

На ярмарке Христодул смеялся громко.
- Над чем смеетесь?
- Над своими помыслами. Утром говорю себе - уеду в монастырь отсюда и не еду. Вечером снова говорю и не уезжаю.

Настоятель Христодула был щедр. Он спал на выставке, посвященной его достижениями. На старых фотографиях он был еще худеньким иеромонахом. А теперь его наградной наперсный крест лежал на животе почти горизонтально. По щедрости он вписал Христодула в страховку приходского крайслера. И когда у Христодула сломалась его старенькая девятка, и он попросил у настоятеля крайслера доехать до дома, настоятель довольно тыкнул пальцем:
- Это тебя Бог наказал.
И ключей не дал.

Христодул постоянно шептал себе что-то под нос. Его спросили:
- С кем это ты разговариваешь?
- С помыслами беседую. Помысел нынче пошел не тот, без размаха.

Долго сидел на ярмарке Христодул. Стал возмущаться помыслом - размять затекшее тело свое. И сказал Христодул своему помыслу:
- Находящийся в толпе подобен пустыннику. Пустыннику же подобает немного вина для подкрепления плоти.
И обошел с крестным ходом все местные каны галилейские. И сделав так, снова сказал своему помыслу:
- Пустыннику подобает съесть немного пищи.
И обошел все брачные пиры ярмарки. Утомившись, запретил помыслу, сказав:
- Отойди, ты утомил меня. Мне подобает сидеть в лотке и оплакивать грехи свои.

Короткие ночи между длинными ярмарочными днями Христодул коротал в местной семинарии. С ним в келье жили двое москвичей - работников столичного монастыря. Один из них очень утомлял Христодула. Все рассказывал, что нас скор победят китайцы, что нефть кончится и что жизнь не удалась. А по ночам не давал спать своим задорным храпом. Христодул терпел и молился. На третий день он позволил себе пошалить и вернувшись из местной каны галилейской перед сном мрачно изрек болтливому москвичу:
- Знаю я, отчего ты по ярмаркам мотаешься.
- Отчего?
- От того, что жена твоя мученица.
- Это почему?
- Потому что ты своим храпом кого угодно в могилу загонишь!
Утром он застал москвича бодрствующим, он сразу отчитался:
- А я не храпел, а вот вы сами очень храпели!

По ночам к Христодулу приходили демоны-богословы и искушали его сложными богословскими выкладками. Христодул же занимался деланием: выстроил мысленно все грехи свои в очередь и заставил их прыгать через забор, чтобы считать их. Досчитав их до 243, он устал и крепко заснул. Демоны стали тревожить сон праведника. Тогда он стал мысленно заглядывать в холодильник со словами:
- Что у нас здесь вкусненького?
И делал так 12 раз в час.
Демоны, видя сие, громко вскричали:
- Победил ты нас!
И со стыдом убежали.

Один омоновец на выставке хвастал твердостью духа и смелостью до отчаянья. Христодул ворчал:
- В миру всякая работа только укрепляет тело. А вот ты попробуй, возьми на себя хоть малый церковный подвиг, тут-то и познаешь слабость сердца своего.

Сокрушался Христодул:
- Процветает тело мое, истощается душа моя. Не для труда ли мы пришли в это место? Ныне здесь нет труда, только набивай карманы купюрами. Они мне в юности не надобны были, а теперь жгут карманы. Отчего вышел я из кельи сердца своего ради человеков? Отчего эти человеки оказались демонами? Я побежден своим здоровьем, ничто меня не тяготит, не болит живот, голова в порядке, не сокрушает Господь моих зубов. Я оставлен, брошен в одиночестве погибать среди человеков и их теней. По грехам терплю я искушение!
Через малое мгновенье пришел отец-настоятель и отругал Христодула злобно. На что Христодул сказал:
- Смотри, отче, я был беспечален и молил Бога об искушении. И вот ты пришел, теперь твоя очередь молиться.

На москвича напал медвежья болезнь. Два дня он не выходил из туалета. Бледный от недуга, он обратился к Христодулу:
- Отчего страдаю я?
- А ты на ярмарке на девиц не разжигался?
- Глядел только.
- Вот тебе вразумление.
- А причем тут понос?
- При поносе не до баб.

Один рецидивист объяснял Христодулу, что на суде Божием у людей один адвокат - Христос, кроме него надежды нет. Потому что дьявол там типа прокурора, сроки нам вымаливает. Христодул спрашивал:
- А кто тебя посадит?
- Так Бог грешников и накажет.
- А Христос не Бог?
- Так Бог, но как Бог-защитник.
Так судья или защитник?
Рецидивист молчал. Нескладуха получалась. Христодул говорил:
- Ты вот раньше сидел против воли своей, а теперь грехами ввергаешь себя в заключение и выносишь себе добровольный приговор. Какого суда ты еще хочешь? Ты сам себе прокурор и сам себе дьявол.

Картинки с ярмарки 2
Некий человек просил Христодула научить молиться. Христодул попросил его поднять тяжелую ношу и стоять не шелохнувшись. Через некоторое время бедняга, истекая потом, спросил:
- А при чем тут молитва?
Ты песни какие-нибудь знаешь?
- Знаю.
- Вот и пой, но только так пой, чтобы они облегчали тебе ношу.

За чаем Христодул сказал:
- Когда я думаю об аде, то келья моя наполняется червями по самое горло. И я печалюсь и плачу, что не делаю того, что должен делать. Когда же я помышляю о великих дарах Божиих, я каюсь, что мог бы делать больше. А иногда на меня наступает мирное чувство, что я сделал все, что мог. Но я гоню его, и к моему горлу снова приступают черви.

Еще познакомился Христодул со святой старушкой, Олей. Она ему рассказала про птиц небесных. Про то, как они литургию по утрам служат. Сначала чтец у них часы читает, а потом они Богу поют полчаса подряд. Никто из них не ест, пока не помолятся. Кормит эта старушка стаю уже десять лет. И вот стала она кашу для них готовить. А было у нее всего стакан молока да горсть крупы. Замолилась она Богу, чтобы Он помог ей птиц накормить. Каша закипела и потекла из кастрюли, всю кухню залила. Полведра старушка только с полу собрала, и в кастрюле еще два литра осталось.
Говорит, что голуби теперь своих стариков не слушают, да и люди тоже. Старый голубь ворчит, молодых бить начинает. Святая Оля посмотрит на него строго, скажет ему слово, перекрестит, он и смиряется.
Напоследок святая Оля сказала:
- Не проси у Бога ни квартиры, ни денег, а только благодати. Будет к тебя благодать, и будет тебе ничего не надо.
Попрощались. Христодул попросил у нее благословения. Она его перекрестила, поклонилась, но при этом руку поцеловала.

А другая святая раздвинула людей, которые окружали Христодула, посмотрела на него, улыбнулась и подмигнула. Христодулу подумалось, что обе они похожи на блаженную старицу Любушку Лазареву.

У входа на ярмарку сидел нищий. Христодул услышал как он молился и благодарил Бога:
- Благодарю Тебя, Господи, что я сам могу молиться Тебе о прощении грехов моих. А не как эти люди, заказывающие поминовения в монастыри, где их никто не знает:Что проку молиться, называя имена людей, которых не знаешь?
Христодул сказал:
- Нищий, ты превзошел горделивого евангельского фарисея, который почитал себя много лучше мытаря. Прости этим людям, что они лучше тебя одеты, но их души незримо оплакивают свои грехи. И Бог молитвою принимает их записки. А через дыры в твоей одежде видна бесовская гордыня. Хотя.. ты сегодня пал, а я завтра.

Одна матушка на ярмарке представляла себя:
- Я матушка всем известного батюшки.
Христодул заметил:
- Вы, матушка, хвалитесь тем, о чем стоило бы печаловать. Мирские люди бегут за славою мирскою. Слава лишает смиренномудрия. И если муж ваш - крепость, то вы - врата, открытые для врага. Кто ищет славу человеков, тот теряет славу Бога. И Господь сказал: горе вам, если все люди будут говорить о вас хорошо.

Еще Христодул говорил:
- Как в браке Господь устроил премудро: то муж управляет женой, то жена управляет мужем, но составляют единство. Так и в человеке: или язык приучает сердце добру, первенствуя, или сердце пусть повелевает языком в благом.

Некто упрекнул Христодула в грубой речи. Христодул сказал:
- Прости мне, я грубый человек. Красивая речь чужда мне, она ищет изящного слова, а не правды и далеко отстоит от дел.

Христодула спросили:
- Отчего ты так восхищаешься добродетелями мирян и никогда не похвалишь священников?
- В священники Бог избирает тех, кто ни на что другое не годен. Всю жизнь подвизаясь в храме, они не умеют делать ничего мирского. А миряне спасаются своим трудом и семейным терпением.

Сокрушался Христодул:
- Отчего я гневливый человек? Господь взял меня мертвого и воскресил, много чудес соделал, а я все гневлив и не угоден Богу. Гнев укрощает милость. Пойду, дам кому-нибудь денег.

По ярмарке бегала крыса. Один из рабочих бросил в нее молотком и разбил ей голову. Жалостливый Христодул налил молока в тарелку и положил крысу в нее мордочкой, чтоб перед смертью попила. В тарелке крыса успешно и захлебнулась.

Некто спросил Христодула об НЛО. Он с недоумением вопрошал:
- Что, предлагаете мне оставить свои грехи и заняться исследованием небес?

Некто спросил у Христодула:
- Отчего я всегда грущу?
- От того, что первым начинаешь разговор. В разговоре подбираешь слова и общаешься с хитростью. Но ты не печалься, от этого мира останется только грусть и поэзия.

Христодул спросил у многопопечительного москвича:
- Для чего тебе покупать всем подарки?
Тот отвечал:
- Вот куплю всем домашним сувениры и смогу спокойно на них орать.

Некто просил Христодула научить послушанию. Христодул сказал:
- Съешь колбасы.
- Так ведь постный день!
-В малом послушный, будет слушать и в великом. Послушаешься в превратном, сохранишь послушание и в духовном.

[Мирослав]

26 янпваря 2010

Дело было в начале девяностых. Я преподавал в университете, а по ночам работал сторожем в магазине хозяйственных товаров. Было трепетное время моего воцерковления. Снаружи я вырастил длинные волосы и маленькую бородку и напоминал Алешу Карамазова, а изнутри был похож на старца, возбужденного на Сусанну. Как пели парни из группы James: My body is young, but my spirit is old. Была зима, шел пост. Я читал книгу про то как крестьяне напали на Серафима Саровского, а он смиренно сносил их побои. Уже готовился отходить ко сну, как мой слух привлек шум с улицы. Перед моими воротами молодой подвыпивший человек скандалил со своей женщиной. Она грубо оттолкнула его и пошла прочь, он пошатывался и грел руки дыханием. Увидев меня, он спросил:
- Зёма, можно от тебя позвонить?
- Заходи.

Он зашел, звонил куда-то, с кем-то бранился. А потом отогрелся и стал засыпать. На часах было уже за полночь. Я сказал ему:
- Слушай, если хочешь, оставайся здесь, на улице мороз, а завтра утром в семь часов я тебя подниму.
Он, не раздеваясь, улегся на диван и заснул. А я открыл молитвослов и начал читать вечернее правило. Не прошло и минуты, как мой гость открыл один глаз и стал смотреть на меня. Я сидел за столом, передо мной была икона Спасителя, и я молился. Вдруг мой гость неожиданно низким и чужим голосом сказал:
- Ты что? Молишься? Я тебя сейчас убивать буду!
И кинулся на меня в драку. Я парень крепкий, но неофитство ослабляет кулак. Мне хотелось быть смиренным как Серафим Саровский, поэтому я отбросил его от себя и сказал:
- Я тебя бить не буду, собирайся, уходи.
Но он не обращал на мои слова никакого внимания. Он снова и снова бросался на меня с кулаками, крушил посуду, сбросил со стола книги и икону, я отталкивал его. Он вцепился мне в волосы и рычал как зверь, я схватил его в охапку и выволок на улицу. Вдруг он пришел в себя, отпрянул, из глаз его брызнули слезы:
- Брат, что я делаю? Что я делаю? Прости меня! Прости…
Он опустился передо мной на колени и горько заплакал. Вдруг он вскинул голову, опять посмотрел на меня одним глазом и снова этим низким голосом спокойно сказал:
- Так я убью же тебя!
И снова бросился на меня в драку, я не бил его, отталкивал или просто обхватывал его руками и держал. Он брыкался, как мог, вырывался, успевал ударить меня. Мы падали, барахтаясь в снегу. Вдруг он снова пришел в себя, снова заговорил своим голосом, стал просить прощенье, опять упал на колени, а через секунду снова бросился меня душить. Битый час я отталкивался от него, наблюдая, как бес то выскальзывает из него, то снова надевает его как перчатку на руку. Мне было страшно, и я не хотел бить его, понимая, что он только марионетка. Я громко читал молитву. Со стороны это должно было выглядело забавно.
Вот эта вот матрешка: вы держите в объятьях человека, в нем бьется бес, и вдруг он выскальзывает из него и из ваших объятий. Человек становится мягким и плачет, как ребенок. А потом он кричит, слюна его летит вам в глаза, и вы чувствуете, как его тело становится твердым как камень. Страх и жалость.
Наконец он увернулся, вцепился мне в волосы, вырвал клок, ударил кулаком в скулу, я не выдержал, схватил его в охапку и вышвырнул за ворота. Он еще минут десять ходил под моим окном, рычал, и наконец разбил это окно большой связкой ключей. Тут я, как материально ответственное лицо, вызвал ментов. К удивлению, они приехали через минуту. Дородный сержант вволок бесноватого ко мне в подсобку, сухо спросил:
- Этот?
Я кивнул, а он одним ударом, не несущим ничего личного, вырубил моего ночного визитера, тот бесчувственно повис в его руке. Сержант уволок хулигана в обезьянник ментовского уазика.
Утром меня ругала директорша магазина, ночной визитер приходил извиняться к ней, он сменил разбитые окна, продавщицы еще долго корили меня, что я не мог справиться с таким хлюпиком. Я бы мог, но не мог. Когда я думаю о том, как бес выскальзывал и снова входил в этого человека, я думаю об Иуде, об вот этом страшном моменте, когда бес оставил его на время, и Иуда, увидев, что Христос осужден, и, РАСКАЯВШИСЬ, возвратил тридцать сребренников первосвященникам и старейшинам, говоря: согрешил я, предав кровь невинную. Бес выскользнул из него, чтобы он смог увидеть всю правду о себе и впасть в еще большее отчаяние, которое привело его к смерти. Какие глупости лезут в голову молодому философу, подрабатывающему ночным сторожем.

[Мирослав]

26 января 2010
Депутат и патриот предложил поставить в театре кукол рождественскую пьесу для детей. Я согласился, за три дня написал пьесу. Заказчику и православной братии пьеса понравилась, с драйвецом. Что просили, то и написал. Позвали директора театра, режиссера и художницу. Они назвали сумму – 500 тысяч. Депутат согласился. Деньги нашел, и с этого момента потянулось нечто глухое, они готовы делать пьесу о чем угодно, только не о Рождестве, и главное не упоминать Христа. Художница, закатывая глаза, говорит:
- После одного английского спектакля я вышла в фойе, там стояло три креста, и на них были прибиты три куклы, а рядом в мусорном бачке горел огонь, вот это было грандиозное погружение в христианство.
Режиссеру говорит:
- Я не чувствую, не чувствую.
- А что для вас Рождество?
- Для меня Рождество – это тьма, которая обступила свет. Темно, темно…
В результате, когда они решили делать спектакль о животных, я отошел от дел. По их спектаклю получается, что Христос пришел только для зверья. Депутат качает головой:
- Кинули они меня, кинули.
В конце августа позвали меня в театр драмы, приглашаем театр «Глас» из Москвы, как их правильно представить?
- А чего вы один спектакль устраиваете? Сделали бы Фестиваль духовных театров имени святителя Филофея (Лещинского).
- А кто это?
- Это святитель Сибирский, чьи мощи почивают в Свято-Троицком монастыре нашего города. Он еще в 1705 году делал театральные духовные постановки прямо в монастыре для простого народа, причем зрителей созывали соборными колоколами.
Восхищаются, как интересно! Написал все прошения, дал адреса, пароли, телефоны. Только я , наученный горьким опытом, говорю:
- Сделайте так, чтобы идея фестиваля принадлежала ни мне, ни вам, а директору театра.
Тогда все получится. Так и сделали. На Рождество прошел Первый фестиваль, три гостевых театра, около семи спектаклей. В театре - полный аншлаг, билетов нет. Владыка освятил театр (дело для 19-20 веков неслыханное!). Прошла научная конференция. Больше всех доволен директор театра своему детищу - фестивалю, слава Богу, понимает, что сделал доброе. Больше всего на свете художественная интеллигенция боится слова «Христос», а ведь еще сто лет назад словом «интеллигенция» обозначали только ангелов.

[Мирослав]

28 января 2010

вы видели когда-нибудь дитя
которое, рыдая,
прибегло к утешению
дочь, что рыдала в ухо,
и безутешно плакала,
чьи слезы бы текли по вашей шее.
вы гладили ее бы по спине
и говорили ей хорошие слова,
что любите
и ей шептали бы на ухо,
что дело слез не стоит,
она б тихонько затихала.
вы знали, верно, девушку
что напридумала себе про чувства.
и это все придуманное
вдруг хлынуло бы из нее,
на вашу шею,
вы гладили бы только волосы ее
ей говорили бы ,
о скрытности мужской натуры
о том, что мужики козлы
и слишком нежные,
чтоб что-то понимать.
в ее слезах бы не было надрыва,
сердечная лишь только глубина
что высверлена в сердце грезой.
вы, верно, знали слезы женщины,
когда ее обидели зазря
она от самых слез отмахивается
все в сторону глядит
подальше от миров несправедливых
ее уж не прижмешь
ей нужно тишины,
гляденья в никуда,
где нет непониманья
где справедливости висит замок
на доме для взаимности
люби меня как я тебя
глазами голубыми,
люби меня, не изменяй
и не гуляй с другими...
ее в покое оставляй
но так, как будто прижимал
ребенка к сердцу
вот я так сегодня видел
мужчину, что к вина бутылке
за утешеньем шел
и пил ее как утешенье,
глотки ее как всхлипы
девочки и девушки,
и женщины.
и он смотрел так мимо,
что красное вино текло,
его безротого не опьяняя

[Мирослав]

30 января 2010
Терпеть не могу рецензий на фильмы в блогах. Все вдруг бросились наперебой высказываться о фильмах, будто бы кинокритик это не профессия. Тем не менее попечалуюсь о тяжкой судьбе богохульника Терри Гильяма.
Ему было хорошо и комфортно в группе "Монти Пайтон", в которой они вдоволь поиздевались над английским пуританством и христианством. Они ширялись героином, употребляли ЛСД, создавая абсурдную юмористическую программу, и чувствовали свободу, пьянящую свободу вседозволенности. Об этих днях он позже снимет фильм "Страх и ненависть в Лас-Вегасе", чтобы "заткнуть за пояс молодых наркоманов, которые не понимают, в какие глубины мы погружались в семидесятые".
Все началось со свободного плавания. Нон-конформистская поэма "Бразилия" была изрезана продюсерами, требовавшими хэппи-энда и только недавно вы пятой версии вышла в полной режиссерской версии.
Свое наркотическое видение мира он художественно выразил в "Бароне Мюнгхаузене", который остается лучшим видео-глюком в истории кино после "Мертвеца" Джима Джармуша.
"Король-рыбак" остается вершиной его творчества, потому что он дорос до самого главного: в фильма не было ни одного негативного персонажа (даже садисты-яппи изгоняются из кадра как джентльмены). Здесь он единственный раз позволил своим героям, пусть даже сумасшедшим, во что-то верить.
"12 обезьян" был римейком старого фильма Криса Маркера "Взлётная полоса" и выразил старую либеральную идею "Я люблю мир, но я ненавижу людей". Фильм стал культовым благодаря актерским работам Брэда Пита и Брюса Виллиса и даже получил "Оскара" за костюмы. Правда он провалился в прокате.
А дальше все стало совсем плохо. Он подорвал себе здоровье на "Человек, который убил дон Кихота". Несчастные случаи посыпались на него как из ящика Пандоры.Он не снимал много лет. На телешоу он выступал с неизменной табличкой: "Я буду снимать фильмы за еду".
"Братья Гримм" стала самой большой неудачей Терри Гильяма, он пошел на сделку с продюсерами, и фильм получился совершенно бездушным. "Страна приливов" поразила глубиной мизантропии, сценами с педофилией и некрофилией.
И вот долгожданный "Имаджинариум доктора Парнаса", на съемках которого умер Хит Леджер. Злобный, гадкий, человеконенавистнический фильм. Тупые сделки внутри детской сказочки про, то как один старичок свое дитя дьяволу проспорил. Не спасает ни Джонни Депп, ни Том Уэйтс. Бездушная мизантропия. Безысходность. Нежелание оставить луч надежды. Неумение различить свет и тьму. Холодный танатливый профессионализм, который не греет душу. Неудачи сыплются на его голову и он недоумевает. А я уже не недоумеваю. Меня только поражает, как заядлые атеисты делали себе карьеры на религиозных вопросах. Такими были Юнг, Фрейд, Борхес, таким остается Гильям. Талантливый режиссер, который безуспешно борется с Богом. Борется за свою свободу, которую ему может дать только Бог.

[Мирослав]

1 февраля 2010
Каждый день, который я живу после сорока - бонусом.
Этого не было в планах. Приличные люди больше сорока не живут.
Как-то даже не удобно, заискивающая благодарность,
от которой бы не отвыкнуть.

[Мирослав]

3 февраля 2010

ей приглянулось безумие
в его сердцевине - покой
там мысли странные и глупые
проходят стороной
ей приглянулась раздвоенность
не скучно никогда
и даже успокоенность
как с льдинками вода
их острия незримые
впиваются сильней
чем знанья, оспоримые
всей логикой вещей


нагота постепенна, она начинается с уголоков души
в которых есть место скрытому, в этой печальной глуши
в таверне сидят завсегдатаи, литрами глушат пиво
и дождь по окошку и кошка прыгают криво
и совершенно неслышно. стыда заповеданность
здесь прорастает в неторопливость и преданность
чахлой, но очень длинной лозой, осенью красит листья
в ярко красное. чистота, мороз и вороны в выси
только подчеркивают: сюда не дойти так просто
разве что речка застынет после мороза


средь трав сухих и запахов бездонных
бродила я в мирах не подзаконных
глаза изрезал пестроцвет
светил простой велосипед
катил по небу золотому
и травы превращал в солому
так плыло детство, в нем была дыра
одежде тела намекать пора
что куплено она на вырост
и то, что в дырку виделось, то сбылось
трава теперь торчит из-под снегов
и гордость мертвая - ее остов

[Мирослав]

4 февраля 2010
Вчера имел неосторожность бороться с приступом сплина и разыгравшейся магнитной бурей. К тому же был повод - день рождения одного из лучших людей на этом свете – Михаила Александровича Зайцева и день святой Агнии. Сегодня опухшим и мятым пошлячком заявился на работу, в надежде, что меня никто не заметит. И ту же ко мне подошла красивая молодая девушка и заговорщически сообщила:
- Я к вам от отца N, он меня специально к вам послал, говорит, что у вас молитва братская очень сильная. Вы, пожалуйста, помолитесь вот за этих девушек (она перечислила имена), чтобы они замуж вышли.
Я на нее посмотрел, глубокие белые туманы плыли в моих глазах:
- Девушка, я что, похож на молитвенника? Да я за себя молится не умею, мне перед Богом не то, что молиться, жить стыдно. Я проснуться даже боюсь.
- А отец N сказал. Поэтому я пришла. Вы помолитесь.
Я мысленно промотал в голове возможную часть разговора. Молча записал имена. Она ушла.
У нас был когда-то «синодик невест». И они, правда, все вышли замуж. Причем одна из них – за меня. Но я то тут не при чем. Потом для вразумления небесная канцелярия подослала мне пару таких дам, о которых я теперь вспоминаю с содроганием. Искренне надеюсь, что замуж их не возьмут, потому как Господь не попустит живому мужчине такое мучение.
Я уже давным-давно не помню, для чего я живу. Лет пять назад, когда я был мертв и уже смердеть перестал, с одной стороны у меня стали архиерей и духовник, с другой стороны жена с не рожденными еще дочерьми, и каждый тянул в свою сторону. К чему эти бонусы? Для чего весь этот биатлон со штрафными кругами? А сейчас позвонила журналистка из областной газеты и просила статьи о масленице и посте. Что, есть еще люди, которые не знают, что такое масленица и пост? Какой я старый…

[Мирослав]

Вот некоторые имеют смелость говорить о кинематографе. А что знаем о кино мы, не имеющие дара различения духов? Ну что мы знаем? Знаем дух противления, дух лукавства и дух гордости. Знаем дух смехотворства - когда уже и смеяться не можешь, так живот болит, потому что мы смеемся животом. Еще знаем дух злобы и раздражения, знаем дух торопливости и продуманности. А вот дух мирный и радостный так мало касался нас, что мы почти не запомнили его вкуса. Поэтому, если вдруг он коснется своим белым крылом нашей буйной головушки, мы рыдаем, а люди называют нас сентиментальными. Кино тоже делают немирные люди, которые чтобы нас удивить используют вещества, ведущие к экстазу – способности выскочить из себя, выйти и найти новое. Вот к примеру, я раньше думал, что «бешенные псы» Тарантино – это типа драма нового Шекспира, с романтизацией честных бандюков. Я сочувствую, тоже ментов не люблю. Оказалось, что это не так. Однажды я оказался в обществе двух героиновых торчков, которые как раз смотрели «Псов». Шла сцена, когда герой Тима Рота, мистер Розовый, настраивается поехать на терки с криминалом, перед дверью своей квартиры снимает обручальное кольцо, и говорит в свое отражение в зеркале: «У тебя все получится, они ничего не знают». Он спускается вниз, садится в машину и тут звучит начало песни «Ука-чака-ука-ука!» Наркоманы при этом звуке, сделали характерный жест локтями, словно они протискиваются в узкий проход надувного домика для прыжков.
- Понимаешь, старик, его прет, он с трудом входит в банду и его стегает. Тарантино сам торчал на героине от страха, когда придумывал эту историю. И мистер Розовый не случайно рассказывает историю про копов с овчаркой в туалете, потому что его проперло от страха и что он в этом состоянии страха еще что-то может сделать. Это главная метафора воина в фильме: тебе страшно, как и всем, но ты продолжаешь действовать.
Ключ к пониманию «Мертвеца» Джима Джармуша мне положила фраза Нила Янга, который сказал:
- Джим, тысячи любителей конопли выстроятся в очереди, чтобы посмотреть твой фильм.
«Страх и ненависть в Лас-Вегасе» Терри Гильяма, который поначалу показался глуповатой шуткой, разложили мне по полочкам любители кокса. Наркоманы различают знакомых духов и знакомый духовный опыт, видят глубину и подтекст, который не видят другие.
Духи, с помощью которых созданы фильмы, влекут к себе и заражают тех, кто этим духам знаком. Есть героиновое, кокаиновое, марихуановое и алкогольное кино. Есть кино-экстази и кино-первентин.
Но не это важно. Мы, люди, не различающие духов, должны помнить нечто важное. Дух, который называется Свинопас Хихи, отвечает за развлечение, и чтобы не перестать удивлять нас, стремится к нашему расширению сознания. Расширение сознания – это отвлечение внимания на детали, мелочи, которые до этого не входили в наш кругозор. Их становится все больше с каждым днем, этих деталей. Свинопас Хихи делает мелочь очень важной и значительной, мы удивляемся, как мы могли жить без этой мелочи раньше. Но это только мелочь. Свинопас Хихи мелочью отвлек наше сознание от главного. Его главная задача – развлекая, отвлекать нас от главного.

[Мирослав]

Говорят: о мертвых или хорошо или ничего. Вот мое мерило человека. Те из знакомых, кто умер, вспоминаются именно так. Вот, профессор, учитель мой, знал мильен стихов, был сентиментальным, любил читать Солоухина наизусть – вспоминается как солнце, яркое и радостное. Бездельник-меломан, пробухавший всю жизнь, добрейший и лучшайший человек, вспоминается как солнце, яркое и радостное. Дружбан-водила, слесаривший себе потихоньку, иногда впадавший в запои, и в конце-концов сгоревший в своем доме вспоминается как солнце, яркое и радостное. Вспомнишь о них и помолишься. А другие покойники вроде и были кем-то и делали чего-то и вроде все так, все правильно. И общался с ними, они тебе кем-то приходились. Но вспомнишь их и – никак. Да и на ум приходят реденько. А иные и не приходят. Что были, что не были. И вот ЭТО стало мерилом для меня человека. Вот ЧТО останется. От меня-то самого бы пусть вообще ничего не осталось. Чтобы ни люди, ни бесы не утруждались вспоминать. Чтобы просто пробел, или лучше отсутствие пробела. Но вот эта мера – о мертвых или хорошо или ничего – вот это мера для живых. Вот как жить.

[Мирослав]

в этом дереве жили три белки, от него в трех шагах
проходил человек, ум прыгучий его обитал в облаках
облака состояли из цветастых кристалликов талой воды
ангелы между ними витали и глядели в земные сады
их игрой было белкам подсказывать траекторию глупых прыжков
белки прыгали за тенями от невидимых ангельских слов
человек считал листья, они трепетали как солнечный свет
им казалось - они полетели, под ними уж дерева нет
дерево не отпускало, держало, свет ловило листвой
ветками и корнями его волокло, опускало к тишине гробовой
там пустыней безводной немыми тенями слонялися мы
языком пересохшим шуршали, не вспоминали вкус талой воды
корни вечных деревьев торчали, как рваные провода
и светили и тихо шептали: всегда, никогда…